Теги: духовность

К вопросу о жизненной необходимости раскрытия человечности

Оригинал текста был опубликован в журнале «Эрос и Космос» 2 февраля 2016 года.

Мы просто социальные животные, у которых — бог его знает, благодаря чему — начали с невероятной быстротой развиваться мышление, культура и технология, в то время как биология и базовая психология не претерпели никаких принципиальных изменений. Сможете представить себе, как люди жили несколько десятков тысяч лет назад? До всех великих цивилизаций, до фараонов, до земледелия, до использования металла в хозяйстве, до колеса? Лично мне крайне сложно обернуть свой мозг вокруг того факта, что ничего из того, что я вижу вокруг, чем пользуюсь, о чём думаю, что занимает мою жизнь сейчас, не существовало всего каких-то пару сотен поколений назад. Что вообще такое пара сотен поколений в эволюционном (читайте — биологическом) масштабе для таких сложных существ, как люди? Крайне короткий срок для каких-то серьезных изменений на уровне тела и мозга. И всё же, всё изменилось до неузнаваемости, поскольку, по дизайну ли, или по ошибке, но потенциалом того тела и сознания, которыми мы стали обладать ещё десятки тысяч назад, оказались ныне поэзия Лорки и картины Климта, оперы Верди и скульптуры Антокольского, фильмы Андерсона и книги Фолкнера, а также все те невероятные технологии, которые нас окружают и делают возможными коммуникацию на расстоянии и полеты в космосе, а также — удивительно! — создание машин, которые умнее нас самих.

artificial-intelligence-warfare

Со времени начала взрывного развития нашего технологического общества несколько сотен лет назад, появилось множество областей знания, делающих акцент на раскрытии человеческого потенциала, от гуманистической, трансперсональной и интегральной психологии и до критических философских школ, во главу угла ставящих эмансипацию и актуализацию индивида и общества. Всё более легальными и принимаемыми культурой становятся и созерцательные традиции, освобождаясь от своей древней мифической составляющей, и в один голос утверждающие о скрытых внутри нашего сознания невиданных потенциалах глубинной этики, сострадания, смысла и счастья. Наконец, на пересечении культуры, психологии и технологии рождаются трансгуманистические течения, также формирующие свою точку зрения на потенциалы развития человека и человечества.

Тем не менее, хотя все эти подходы, традиции и течения и существуют, активно развиваясь и функционируя, в силе своего влияния на социум и культуру они однозначно проигрывают (по крайней мере, на видимом уровне) технологическому прогрессу, снабжающему наше общество потребления всё более продвинутыми и удобными «помощниками жизни» — помощниками коммуникации, производства, перемещения в пространстве, медицинских операций, качества быта, и так далее. И чем дальше, тем быстрее происходит этот технологический прогресс, в геометрической прогрессии достигающий пика сингулярности — по прогнозам многих ведущих футурологов, уже при нашей жизни.

Для червяка наша способность расщеплять атомы и летать в космос — совершенно, принципиально, абсолютно непостижима. И настолько же непостижимыми будут для нас способности искусственного интеллекта, достигшего своего пика

Недавно был опубликован перевод невероятно увлекательной статьи, написанной лёгким и понятным языком, озаглавленной «Революция искусственного интеллекта«1. Статья рассказывает о самом современном понимании технологического прогресса в области искусственного интеллекта (устами наиболее квалифицированных в этой сфере людей — собственно, ведущих специалистов) и ставит крайне сложные вопросы, свести которые можно вот к чему:

Прогресс в области искусственного интеллекта всё ускоряется и достигнет пика, скорее всего, уже при нашей или наших детей жизни. При этом, искусственный интеллект на пике будет столь же более мощным во взаимодействии с окружающей средой, как мы — по сравнению с червяком. Для червяка наша способность расщеплять атомы и летать в космос — совершенно, принципиально, абсолютно непостижима. И настолько же непостижимыми будут для нас способности искусственного интеллекта, достигшего своего пика. Мы просто не сможем понять, принципиально и абсолютно, как он будет делать то, что сможет. И это ставит нас в удивительно незавидное положение. Важно осознать, что фактически никто из специалистов не сомневается, что это относительно скоро произойдёт (хотя отсюда нам и кажется это сказкой). Но к чему это приведёт? Учёные озвучивают два варианта развития событий — или человеческое процветание, такое, о каком мы не умеем мечтать даже в самых смелых фантазиях, или трагический финал. Прочитайте в статье, там обо всём этом рассказывается крайне подробным и понятным образом. И проблема заключается в том, что мы пока что не очень понимаем, как направить мощь искусственного суперинтеллекта к процветанию, а не к гибели. Технология развивается намного быстрее сознания и культуры. При существующей скорости технологического прогресса, продолжая тысячелетиями убивать друг друга за условные нефть и размеры счёта в банке — мы обречены. Современная технологическая ситуация прямо взывает к раскрытию потенциалов сознания человека, потенциалов единства, взаимосвязи и понимания, сострадания, счастья и глубинного смысла.

Современная технологическая ситуация прямо взывает к раскрытию потенциалов сознания человека, потенциалов единства, взаимосвязи и понимания, сострадания, счастья и глубинного смысла

Акцент на технологическое развитие должен уступить ставке на гигиену ума, практику осознанности и дружелюбия, интерес к исследованию позитивных потенциалов сознания. Я глубоко убеждён в том, что это наш единственный шанс и наша первоочередная задача как вида. Причём эта первоочередная задача лежит не на маргиналах, медитирующих в гималайских пещерах, и даже не на отдельных группах заинтересованных практикующих. Эту задачу можно решить только в том случае, когда достаточно большая часть просвещенного человечества примет, узнает это как фундаментальный стандарт жизни. Интегральный философ Кен Уилбер теоретизирует, что для качественных парадигматических сдвигов в культуре и обществе не требуется даже, чтобы новое понимание разделяло большинство — достаточно и меньшинства, когда оно превосходит 10% населения. По крайней мере, так произошло в недавнем прошлом, когда просвещенное меньшинство осознало равенство людей во всём, что касается пола, социального статуса, гендера, расы и цвета кожи. В результате, после многовекового подавления, женщины, негры, сексуальные меньшинства и гендерквиры получили равные гражданские права с «обычными людьми» (под которыми понимались белые мужчины-натуралы). По крайней мере, получили на нормативном, правовом уровне — я понимаю, что на бытовом уровне этот процесс крайне далёк от завершения даже в самых продвинутых в этом отношении странах. И тем не менее, как гласит крылатая фраза писателя-фантаста Уильяма Гибсона, будущее уже здесь, оно просто ещё не так широко распространено.

singularity2

Мне хочется верить, что и в отношении гигиены ума, практики осознанности и доброжелательности, практики раскрытия позитивных потенциалов сознания, будущее уже здесь, хотя оно и не слишком хорошо распространено. Чтобы всё это стало новым мощным трендом просвещенной части человечества, как я упомянул выше, отдельных йогинов в пещерах недостаточно, также как и недостаточно продвигать эти практики в религиозном контексте. По счастью, природа всё предусматривает наилучшим образом, и одновременно с технологическими прорывами второй половины XX века, с 1970-х годов началась постепенная интеграция практик осознанности, корнями уходящих в религиозный дискурс, в светскую реальность. Началось широкомасштабное научное изучение измененных состояний сознания, эффектов различных типов медитации, появились первые лонгитюдные исследования. Сейчас появляются тысячи новых исследований ежегодно, постепенно повышая и качество, и научную глубину подхода. Практики осознанности интегрируются с распространенными методами психотерапии. Они продвигаются в популярных медиа, от серьезных журналов типа «Time» и «Harvard Business Review» и до ток-шоу Опры Уинфри, которое смотрят сотни миллионов людей. Ими интересуются на Всемирном экономическом форуме в Давосе, в ООН, в британском парламенте, в сенате США.

В результате, происходит всесторонняя легализация и включение практик, раскрывающих позитивные потенциалы сознания человека, в мэйнстрим просвещенной культуры — снизу, через популярное и всё более массовое увлечение занятиями медитацией для успокоения, повышения работоспособности и снижения стресса, сверху, через правительственные и международные инициативы, и из центра, посредством роста профессионального интереса к этим темам, и их тщательного научного исследования.

Происходит всесторонняя легализация и включение практик, раскрывающих позитивные потенциалы сознания человека, в мэйнстрим просвещенной культуры

Только подобное всестороннее включение практик гигиены ума и раскрытия потенциалов сознания может позволить хотя бы немного сбалансировать гонку за техническим совершенствованием. Мы можем конструировать умные и сверхумные машины, но им совершенно недоступны чувства. Они, вопреки тому образу, который создают фантастические фильмы и мультфильмы, не могут любить, надеяться, верить, сопереживать и сорадоваться, быть доброжелательными или просто добрыми (как и злыми, впрочем, — это тоже лишь когнитивная иллюзия антропоморфности), не могут доверять, уважать и ценить, не могут находить смысл, не могут испытывать восторг и благоговение, благодарность и красоту, открывать в себе удивительные состояния сознания — состояния единства, безграничности, блаженства и счастья. Они могут только вычислять. И чем лучше они могут это делать, тем острее и насущнее встаёт вопрос о том, насколько мы сами, их создатели, можем всё это чувствовать, переживать и сознавать. Насколько мы сами умеем, несмотря на то (и благодаря тому), что биологически мы являемся разумными социальными животными возрастом в пару десятков тысяч лет, жить осмысленно и этично, любить и уважать, испытывать благодарность и благоговение, жить из счастья и покоя, жить каждое мгновение целиком и без остатка; насколько мы сами умеем не считать смерть и болезни проблемой и препятствием к счастливой жизни; насколько мы умеем слышать и слушать сознание и тело, соединяя их в едином акте жизни прямо сейчас, опираясь на глубинные доступные нам в это мгновение ценности; насколько панорамно и широко мы можем видеть контексты наших действий, мыслей, высказываний и чувств. Насколько мы можем становиться теми людьми, которыми все мы, я уверен, можем быть.

17o-tile

Я не верю в божественный замысел и то, что у нашего развития есть некая заданная заранее, предначертанная цель. Скорее, мы самонаводящиеся тела-сознания, имеющие возможность выбирать направление своего движения в каждом новом мгновении и каждом новом действии. Так пусть мы сможем этот выбор по-настоящему совершать, и пусть он будет соответствовать нашим смыслам и ценностям, в которых суперинтеллект машин соединяется с нашей всё возрастающей человечностью. В этом случае, вероятно, у нас ещё есть шанс.

Примечания

  1. «Революция искусственного интеллекта» — перевод на русский, оригинал часть 1, часть 2.

Соединиться с импульсом Вселенной

Оригинал текста был опубликован в журнале «Эрос и Космос» 1 сентября 2015 года.

Виктор Ширяев: Ваня, привет! Я очень рад, что мы решили сделать это интервью именно сейчас, когда в театре «Практика» выходит сразу два спектакля по твоим пьесам: «Невыносимо долгие объятия» в сентябре, и «Mahamaya electronic devices» — в октябре. При этом первый спектакль ты сам и ставишь, чего не делал в «Практике», кажется, со спектакля «Благодать и стойкость»?

Для того чтобы лучше понять твои пьесы, я разделил условно всё твоё творчество на фазы «Вырыпаев-I» и «Вырыпаев-II».

Первая фаза была более жесткой, хмурой и эпатажной, после себя она оставляла в читателе/зрителе состояние подавленности и беспросветности — как пьесы «Июль», «Кислород», «Эйфория»… При этом важнейшим качеством этих пьес и фильмов является, на мой взгляд, духовное очищение и «раскольническое» настроение — могу ли, достоин ли, готов ли? Если не готов при жизни — готов в смерти. Если не готов — не готов. И тоска такая, что выть хочется — потому что в каждом есть жажда по Этому, по Истинному, по Богу.

Вторая фаза — «Иллюзии», «Танец Дели», «Пьяные», «U.F.O.», «Невыносимо долгие объятья» — она тоже про Бога, но она качественно другая, кажется: светлая, пронизанная магией жизни и смерти, Космоса и любви, оставляющая в читателе/зрителе после себя состояние тихой прозрачной радости, ясной грусти, ощущение светлой сопричастности чему-то невероятно важному. Тоже очищение, но не через агонию, не через смерть, не через раскольнические страдания… Через прикосновение к доброй Истине.

Вопрос, соответственно, для начала такой: ты сам согласен с таким делением на фазы, есть ли для тебя что-то подобное в биографическом смысле?

Иван Вырыпаев: Да, я, пожалуй, согласен с твоим определением двух фаз. Действительно, вначале пьесы, которые через меня выходили в свет, имели характер страстный и несли энергию сопротивления, борьбу за правду, несогласие, бунт. А вторая фаза, как ты её называешь, это фаза, при которой в пьесах главным является не содержание, а структура. Точнее, не столько структура, сколько некий механизм, при помощи которого зрители имеют возможность получить опыт присутствия и осознанности.

Главным трюком пьес «второй фазы» является получение личного опыта о том, что страдания, трагедия, ужасы и боль — это часть проявления божественного. Что Бог неотделим от своего творения, что все дела во Вселенной делаются по воле Бога и ничто не творится без этой воли. Бог и Дьявол — это Бог. И это игра. И именно структура пьес «второй фазы» должна указывать зрителю на то, что проявленный мир — это игра. Это пьеса, и мы все — часть этой пьесы. Гамлет, Офелия, Вырыпаев, Путин, Гитлер, Махатма Ганди, Мать Тереза, Гебельс. Но как же это принять? Принять это можно только тогда, когда появляется настоящее понимание того, что на самом деле мы не Гамлет, не Гитлер, не Путин и не Офелия, — мы вся пьеса целиком. Я вся пьеса целиком. «Невыносимо долгие объятия» — это Вырыпаев целиком. Пьеса — это автор. Есть только автор. А персонажи — это его выдумка. И вот этот опыт передают все вышедшие из меня пьесы «второй фазы».

К сожалению, я еще не встретил режиссера, который мог бы представить мои пьесы так, как я сейчас это описываю. Это связано с тем, что современные театральные режиссеры стоят очень далеко от поиска подлинной реальности, они в основном заняты проявлением своих концепций и взглядов на реальность, и пьеса для них — это только повод для выражения своего искусства. Поэтому мои пьесы пока что не реализованы другими режиссерами так, как они написаны. И придется подождать. Или, что скорее всего, наступит время новых пьес и новых авторов, которые дождутся понимания. А вышедшие из меня пьесы просто лягут на древнюю полку и исчезнут в прошедшем времени. И в этом я не вижу ничего трагического, поскольку это естественный эволюционный процесс.

Жаль конечно, что я, наверное, не доживу до появления режиссера, которому будут понятны мои пьесы, и мои пьесы не доживут до этого, потому что «классическими» они вряд ли станут. Впрочем, не мне об этом судить. Да и когда я говорю «жаль», то жалость эта очень эгоистична, потому что это жалость моего тщеславия, не больше. И Бог с ними, с моими пьесами, и со мной вместе взятым. Главное, чтобы люди ходили в театр на что угодно и получали заряд любви, удовольствия и наслаждения. Будут новые пьесы, новые режиссеры и новый театр.

вырыпаев1

ВШ: А можешь ли ты вспомнить или осмыслить тот переход, после которого ты понял, что хочешь писать иначе, задействовать зрителя/читателя иначе?

ИВ: На самом деле, уже есть и «третья фаза». Сейчас их три. Заметь, это просто концепция и наша игра про эти фазы. Ты их придумал, а мне это понравилось, и мы стали в это играть. Итак, ты назвал две фазы, а я уже знаю третью. Переход между первой фазой и второй был для меня очень заметным. Потому что на концептуальном уровне это было выражено сменой моей творческой парадигмы. Вдруг пришло понимание, что искусство само по себе ничего не означает, что в основе искусства лежит творчество, а подлинное творчество — несет в себе служение. Творчество — это служение людям. Служение планете, служение Богу, служение самому себе, служение всему и всем. Таким вот адским пафосом я был переполнен. Но зато в этом пафосе выработалось понимание о пьесе. Что пьеса — это просто формула или музыка, которая не принадлежит драматургу, а принадлежит Вселенной, драматург же просто придает ей форму. Драматург — это почтальон, который приносит письмо, но содержание письма почтальону не принадлежит. Более того, чаще всего оно ему даже не известно, ведь письмо запечатано.

Ответственность почтальона в том, чтобы точно доставить письмо адресату. А вот ответственность режиссера и актеров заключается в том, чтобы вскрыть конверт и зачитать содержимое письма. И вот тут меня ждала нестерпимая боль. Когда я приходил на премьеры своих пьес и видел, что письма не вскрыты, что конверты просто разорваны на части, то я как почтальон просто умирал от физической боли. Потому что я считал, что моя миссия не выполнена, что адресат не прочел письма и не узнал его содержания. Режиссеры поступают с письмами, которые я им доставляю, абсолютно по-дикарски: они просто рвут их на мелкие части, а потом излагают какое-то свое содержание, но не содержание письма. Это доставляло мне реальную физическую боль. Особенно было больно, когда я читал интервью какого-нибудь режиссера, который клялся в любви ко мне и моему творчеству. Меня это просто выводило из себя, потому что я видел, что эти режиссеры даже малейшего понятия не имеют, что у них в руках. Они просто варвары, вот и всё. И мне было очень больно. И конечно, эта боль — это снова боль моего эго, боль нереализованного тщеславия. Но если в «первой фазе» мне было больно от непонимания меня, то во «второй фазе» мне было уже больно от невыполнения своей миссии. А переходом между фазами «первой» и «второй» было расширение моего сознания от себя до своей миссии.

Самое смешное в этом всем то, что сознание расширяется, а боль-то всё та же. Боль и есть боль. Вначале тебе больно только тогда, когда погибает член твоей семьи, когда проигрывает твой футбольный клуб, а потом сознание расширяется, и теперь тебе уже больно оттого, что погиб кто-то в соседней стране, но это все равно одна и та же боль. Больно, да и всё. Отождествление стало шире, а боль осталась.

И вот сейчас начался переход из «второй фазы» в «третью». Интересно, сколько же их будет? И вообще, есть ли они эти фазы, или это просто сон, да и всё? Впрочем, раз уж мы об этом говорим, и раз ты нашел такое точное название — фаза, — то продолжим эту игру.

Третья фаза… Этот переход осуществляется прямо сейчас. Знаешь, вдруг пришло понимание своей ответственности и своего места в этом мире. Моя ответственность почтальона только в том, чтобы принести письмо по адресу. А что там с ним сделают, порвут ли или вытрут им задницу, это уже не мое дело, это не моя ответственность. Я просто доставляю письма и я обязан делать это максимально точно и вовремя. И главное, что совсем ушло это миссионерское ощущение, все эти «служения» кому-то. Пришло пониманию, что я все делаю только для себя. И что по-другому и быть не может. Просто «Я» стал шире, и в него уже включено больше «других». Так что я перестал верить в спасение человечества и занялся только своим Я. Вот и всё. Меня, короче говоря, попустило, вот что! И из меня вышли в свет две новые пьесы «третьей фазы», они называются «Невыносимо долгие объятия» и «Солнечная линия».

Премьера первой пьесы состоялась в Берлине. Это был провал. Режиссер и актеры не поняли вообще ничего. Я сидел там в зале и думал — провал. И всё. Боли не было. Это было удивительно, первый раз в моей карьере. Я просто сидел и очень трезво думал — провал. И никакой боли. Моя жена может это подтвердить, и мой друг и учитель режиссер Виктор Рыжаков, он тоже там был, может это подтвердить. Я пошел за кулисы и искренне от всего сердца поздравил режиссера и актеров. Я был всем доволен. Я не относился к спектаклю как своей пьесе. Это был провал, так об этом написали и критики, но это уже не моё дело. А если бы это был успех, то это тоже было бы не мое дело. Я только принес письмо, вот и все. Письмо было вовремя доставлено адресату. И я надеюсь, что ты понимаешь, что «доставить письмо адресату» — значит написать пьесу. И это далеко не так просто. Написать пьесу очень непросто. Чтобы доставить письмо адресату, нужно приложить усилия, преодолеть препятствия, проделать нелегкий путь. И вот когда письмо, наконец, доставлено, то моя задача выполнена. И я могу отдохнуть — это, кажется, и есть третья фаза, но пока что я ещё мало об этом знаю.

вырыпаев2

ВШ: Да, в моей жизни тоже расширение — это одно из центральных качеств. Расширение с сохранением центра, опоры. И у меня тоже был переход от только себя — к своей миссии, и это превосходит, но включает и меня тоже, и мои интересы, поскольку эта миссия — она ведь и для меня тоже.

Ты упомянул, что человека, зрителя, трансформируют не столько слова пьесы, сколько её устройство, структура. Можешь чуть больше рассказать про это? Какая это должна быть структура, чтобы зритель ушёл домой преображенным? Она одна и та же в твоих пьеса, или разная? Если разная, то в чем она едина, в чем механизм?

ИВ: Вот это и есть самое главное в искусстве. Если допустить, что у искусства есть цель, а как мы помним, Кант говорил, что у искусства нет цели. И я с ним согласен, по большому счету. Ну, а если всё же попытаться, вопреки утверждению мудрого немца, обнаружить цель, то для меня она заключается только в одном — показывать человеку границы. Границы формы. Показывать человеку предмет. Когда мы видим предмет, когда мы смотрим на предмет и выделяем его из пространства, и отделяем его о себя, то мы видим границы. А когда мы видим границы, то мы автоматически выходим за пределы этих границ. В этом вся мудрость. Для меня вся, вся! У формы есть границы, но эти границы, на самом деле, бесконечны, потому что они — пусты, то есть сквозь них можно пройти, как в сказке сквозь стену.

Ограниченность и бесконечность — это и есть знание. И ключевым словом в этом процессе является «видение». Только когда мы видим, только тогда мы растем и развиваемся. Только когда мы видим границы, только тогда мы становимся шире этих границ, мы их расширяем. Невозможно расширить границы без того, чтобы вначале их не обозначить и не принять. Пьеса — это границы. Асаны в йоге — это границы. Общество — это границы. Личность — это границы. Бог — это границы. Поэтому очень важно открывать в себе «видение». Жанр в искусстве — это границы, и это очень важно. Жанровое искусство — это наивысшая форма духовного искусства, потому что оно показывает человеку границы. Я стараюсь писать пьесы с очень четкой структурой. Зритель видит структуру, он видит границы, и возникает понимание того, что Вселенная — это тоже структура, это тоже пьеса. И что мы все — герои этой пьесы.

И тут снова, конечно, возникает вопрос: а кто автор? Но когда мы по-настоящему поймем, что такое пьеса, то мы поймем, что пьеса детерминирована, то есть пьеса создает сама себя, ей не нужен автор, ей нужен писатель, который придаст произведению некоторую форму. Это никакой не бог, а просто слуга Вселенной. Или лучше — друг Вселенной. Короче, говоря, драматург придает размытой идее чёткую форму. Форма же эта пуста, в том смысле, что это просто узор, и всё. В том и чудо! Это величайшее чудо, вызывающее восторг! Четкая правильная форма, четкие правильные границы, и в тоже время — они состоят из пространства, они пустые, эти формы. Вот чудо! Но именно поэтому структуры очень важны. Очень важно ставить пьесу так, как она написана, сохраняя структуру автора. Очень важно иметь жанр. Для меня, например, жанровое кино, голливудские фильмы — это наивысшая форма духовного искусства. И мне кажется, что когда мы говорим «интегральное искусство», то главное в нём — не темы, о которых говорит художник, типа просветления, развития или единства, а главное — чтобы зритель в момент просмотра ощутил себя смотрящим. Увидел процесс. Поэтому переходя сейчас на «третью фазу», как ты её назвал, драматургического процесса, я буду писать жанровые, игровые пьесы, содержание которых очень простое. И ни слова о боге. Потому что бог наконец-то позволил мне отпустить его ко всем чертям. Это такое облегчение и счастье. Фу!

Моя первая пьеса этой фазы — «Солнечная линия», я недавно её закончил. И это настоящий праздник моего сердца. Пятнадцать лет написания пьес наконец-то привели меня к моей настоящей пьесе.

ВШ: Когда ты говоришь о том, что пьеса — это автор, персонажи — это автор, то ты проводишь параллель с устройством мира в принципе, где Бог — это автор всего, что есть, и неотделим от этого. Имманентен миру, как говорят философы. Не слишком ли мы при этом придумываем бога по нашему образу и подобию, когда говорим, что он является автором пьесы? Натягиваем на бога метафору драматургии? В пьесе UFO, например, ты предлагаешь несколько различных метафор того, «к чему всё это», и они все равнозначные, мне кажется. Я это к тому, что мир и бог, очевидно, устроены не как автор и пьеса, это просто метафора, но метафора удобная для чего-то. Для чего? В контексте нашей беседы, вероятно, чтобы показать принцип творчества?

ИВ: Действительно, многие годы занимаясь написанием пьес, у меня возникло некоторое понимание о принципах творчества. Не полное понимание всего, разумеется, но какое-то понимание всё же появилось. В пьесе все персонажи созданы автором и у них нет и не может быть никакой свободы воли. Гамлет не выбирает, убивать ему Полония или нет, за него это решение принимает Шекспир. Автор производит все действия, и плохие и хорошие, это очевидно. Но мы ведь с тобой сейчас используем образ автора как метафору, как прототип Создателя. А если посмотреть на это с более широкой перспективы, то разве я сам как автор Иван Вырыпаев являюсь конечной, последней инстанцией в создании пьесы? Разве Иван Вырыпаев — это какая-то первопричина всего? Иван Вырыпаев — это атомы Вселенной, сложившиеся в определенный узор, которому мои родители присвоили имя Иван, вот и всё. Поэтому, на самом деле, не какое-то там «Я» пишет пьесы, пьесы пишет Вселенная. Вся Вселенная сразу целиком и полностью принимает участие в написание талантливых и бездарных пьес.

Поэтому, конечно, это очень банально — наделять бога качествами человека, как впрочем и вообще воспринимать бога как отдельную личность. Мне не очень нравится слово «бог», хотя я часто употребляю это понятие в своих пьесах, потому что так уж повелось в драме, противопоставлять бога — герою. Но лично мне больше нравится слово «процесс». И в этом процессе нет личности. И человек — это тоже процесс, и в нем тоже нет личности. Процесс движения энергии во Вселенной, вот и всё. Это Вселенная пишет пьесу руками Ивана Вырыпаева, и потом эта пьеса приходит на сцену. Поэтому я и говорю, что драматург в моем понимании — это только почтальон. А автор письма — Вселенная, или Бог, или Хаос, или как там кто это называет. Я не знаю. У меня нет мистических знаний, да они меня и не интересуют. Я могу говорить только о драматургии и театре, потому что это моя специальность.

вырыпаев4

ВШ: Я когда-то делал исследование про этапы творчества поэтов, ещё в школе. Как к ним приходят их «письма», и через что поэты проходят, пока содержание не оказывается на бумаге. Удивительно, что они все об этом довольно открыто пишут. Так вот, большинство сперва слышит далёкий, смутный звук или ритм, затем этот ритм становится громче и заставляет сесть и писать, и под этот ритм ложатся слова, как сейчас сказали бы психологи, в состоянии потока. Я не сочиняю слова, они идут через меня. Про поток ты уже упомянул, что это просто приходит через тебя. А есть ли в твоём опыте что-то похожее на изначальный звук или ритм?

ИВ: Да. Есть импульс. Чёткий импульс. Именно этот импульс задает движение. Такой, знаешь, «Большой Взрыв» после которого появилась Вселенная. Только этот «большой взрыв» происходит постоянно. Он все время случается, каждое мгновение. Это непрерывная пульсация. И когда ты подключен к этому импульсу своим вниманием, то ты находишься в состоянии творчества и понимаешь, что Вселенная не является чем-то, что было когда-то создано; она то, что создается каждое мгновение. Это просто постоянная вспышка. Творчество — это постоянный «большой взрыв» внутри нас.

Соединение с импульсом — это самый большой подарок, какой можно получить от космоса или бога в этой жизни. И это то, что дает силы, и то, что позволяет художнику не бухать и не употреблять наркотики, потому что я абсолютно серьезно считаю, что настоящий художник не может справится с теми потоками энергии, которые через него проходят, поэтому он вынужден пить алкоголь и употреблять наркотики; это необходимость, которая его спасает от невыносимой боли. Я никогда не бросаю камни в пьющих и губящих себя артистов, я все понимаю, — это боль! Но когда есть связь с импульсом, то наркотики становятся больше не нужны. Импульс дает энергию жизни и исцеления. И заниматься творчеством становится радостно и приятно.

Соединиться с импульсом Вселенной — Журнал «Эрос и Космос», http://eroskosmos.org/connecting-to-the-impulse/

Жизнь из тела: Погруженность и непривязанность

По мере вхождения вниманием в сердце, мысли начнут улегаться, а потом и совсем улягутся, — и станет атмосфера души чистая-чистая. Тогда и муха пролетит, заметите, а до того все тьма-тьмущая.

Приятное эссе о жизни из всего тела, а не только из ума. О том, как важно опустить центр тяжести из головы вниз, в тело.

Приводятся слова св. Феофана Затворника:

Надобно из головы сойти в сердце.
Теперь у вас помышление о Боге в голове,
а сам Бог — как бы вне, и выходит,
что это работа внешняя.
Пока вы остаётесь в голове,
мысли не улягутся покойно,
и все будет мястись,
как снег или толкашки летние.

Не знаю, кто такие «толкашки», но сказано совершенно точно. Кстати, автор эссе зря ограничился этой цитатой, Феофан ведь дальше продолжает:

По мере вхождения вниманием в сердце, мысли начнут улегаться, а потом и совсем улягутся, — и станет атмосфера души чистая-чистая. Тогда и муха пролетит, заметите, а до того все тьма-тьмущая. Начало плода — сосредоточенная и непрестанная теплота в сердце. И всё тут.

Автор также цитирует ученика Гурджиева, который пишет:

Существует способность быть погруженным в жизнь очень глубоко, но в то же время оставаться непривязанным. Человек делает то, что он делает, с полным энтузиазмом: Мне нравится пить кофе, рисовать, работать в саду или рубить дрова. Но могу ли я быть полностью погруженным в эту деятельность, при этом оставаясь непривязанным к ней? В одно и то же время быть в тесной связи с этим «другим», этим покоем, которые есть во мне, в вас, во всём. Это требует обучения, которое может осуществляться различными методами.

По этому поводу мне вспомнились недавние слова Рам Дасса, знаменитого духовного учителя:

Я Рам Дасс. Я делаю всё то, что делаю. Я вижусь с людьми, учу и пишу книги. Я ем, сплю и путешествую, устаю и раздражаюсь, хожу в туалет, прикасаюсь, пробую, думаю. Бесконечный ход событий. Поток. Я вовлечён во всё это, но я ни к чему из этого не привязываюсь. Есть то, что есть. Ничего особенного.

В поисках счастья: относительное и абсолютное решение

Оригинал текста был опубликован в журнале «Эрос и Космос» 29 декабря 2014 года.

Многие клиенты обращаются ко мне с такими запросами: хочется чуть больше покоя, центрирования, целостности, чуть больше счастья, баланса в жизни. И это действительно всё то, что даёт, согласно современным исследованиям и тысячелетней традиции, практика медитации mindfulness (медитации внимательности). Помогать людям находить чуть больше покоя и гармонии в жизни — я вижу в этом огромный смысл и радость, и знаю, что техники внимательности действительно работают1. Тем не менее, я стараюсь не забывать о том, что покой, центрирование и счастье в современной нерелигиозной практике медитации означают нечто совсем иное, чем в религиозных созерцательных традициях.

В этой статье я хочу затронуть тему разницы между подходами западного mindfulness-движения и духовных традиций Востока к практике внимательности.

Скажу сразу, что в современной мирской традиции медитации (которая заявляет, что выкинула весь «мифический багаж» традиционных религий) происходит подмена понятий, когда свойства и эффекты медитации подменяют собой её цели — то, для чего она была разработана около 2500 лет назад. А разработана она была только для одного — полной и радикальной трансформации нашего сознания таким образом, чтобы достичь освобождения от фундаментального беспокойства, вызванного мнимой ограниченностью нашего «я». В одних традициях это достигается через прозрение в иллюзорность «я», в других — через реализацию тождественности этого «я» и Бога, и так далее. На протяжении тысяч лет никто не практиковал медитацию для снижения риска сердечно-сосудистых заболеваний или оптимизации своих рабочих процессов.

Медитация была разработана только для одного — полной и радикальной трансформации нашего сознания

Я ни в коем случае не утверждаю, что одни цели лучше других. Уже давно в терапии и коучинге утвердился принцип работы от запроса клиента, когда направление движения задаётся целями клиента, а в том случае, когда клиент не понимает свои цели и ценности, терапевт/коуч помогает эти цели клиенту прояснить. Медитация, как и любой другой инструмент самоисследования, может служить разным целям.

Тем не менее, многие нейропсихологи (и присоединившиеся к ним учителя духовных традиций) высказывают в последнее время опасения, связанные с тем, что десятки книг и тысячи исследований (про)дают сейчас излишне позитивный и упрощённый взгляд на медитацию. Например, что простое упражнение по концентрации на дыхании может помочь вам получить больше покоя и собранности в жизни, больше яркости ощущений, меньше «радио» в голове… И действительно, практики медитации получают подобные эффекты. Собственно, многим клиентам я именно это и рекомендую! И тем не менее, часть этих эффектов, вероятно, можно получить и от регулярных поездок за город или смены диеты.

Чем отличается практика формальной медитации (скажем, когда мы спокойной сидим с закрытыми глазами) от поездки за город? По большому счёту, только целью. За город мы едем для чего-то: развеяться, подышать свежим воздухом, посмотреть на что-то новое и интересное. Возможно, для наполнения жизни новыми впечатлениями (для чего?), или для переключения от рутины (для чего?), или для бὸльшего здоровья (для чего?).

Для чего? В конечном итоге, полагаю, для того, чтобы в жизни было больше удовольствия, интереса и счастья2. Из общения с людьми, из чтения, из своего опыта я вижу, что мотивация любой деятельности, любой жизни вообще сводится, в конечном итоге, к желанию удовольствия, покоя, интереса или счастья (оставим за скобками мотивацию «потому что так надо/принято» или неспособность в принципе к саморефлексии). И если это так, то желания счастья, удовольствия, покоя — это на самом деле наши фундаментальные желания, самые глубинные желания. Есть ещё мотивации эффективности и самореализации, но если и их деконструировать простым «зачем?», то окажется, что желание эффективности и реализации связано с дискомфортом из-за их отсутствия. Другими словами, субъективное ощущение эффективности и реализации (а эти штуки всегда субъективны) всё так же даёт состояние удовлетворённости, счастья и покоя.

Однако наша человеческая ситуация заключается в том, что любые вещи, дающие нам радость, удовольствие и покой — временны. Как бы вкусно я не поел, через пару часов мне снова захочется есть; как бы качественно не съездил в отпуск, меня снова засасывает рутина; каким бы потрясающим не был мой только что завершенный проект, я уже снова ищу, чем заняться; каким бы хорошим не был вчерашний день, сегодня я снова ругаюсь с любимой… Всё это — относительные, временные меры, толкающие нас снова и снова к поиску временных же средств, дающих относительное удовольствие и покой. И это само по себе не плохо и не хорошо; это просто наша человеческая ситуация, в которой единственное абсолютное — это то, что в какой-то момент наша жизнь закончится смертью. И перед лицом этого абсолютного, какая разница, сколько раз я вкусно поел? Насколько я радостно или грустно жил? Сколько денег я скопил на счету?

Именно здесь на сцену человеческой истории выходит духовная созерцательная практика. Потому что она заявляет о чём-то совершенно удивительном: что возможна реализация абсолютного счастья, удовольствия и покоя. Возможно не просто «примириться» со своей смертностью с позиции ограниченного маленького человека, но реализовать смерть частью жизни, осознать себя неотъемлемой частью жизни и смерти, осознать себя их полным и абсолютным воплощением, узнать себя не только в жизни и смерти, но и вовне их.

И вот этим для меня отличается духовность от любых других направлений человеческой разумной деятельности. Тем, что её целью, в отличие от любых «мирских» дел, является абсолютное, а не относительное. Вневременное, а не временное. А практика внимательности, практика медитации была всегда простым инструментом на службе у такой духовности.

В истории человечества было сформировано множество духовных традиций, которые выбирали абсолютное, отрицая мирское, отрицая жизнь с её временными удовольствиями и личными смыслами; которые превозносили аскетизм и «уход в пещеры»3. И разумеется, это не то, к чему я всё это пишу.

В нашей человеческой природе, как я вижу, сводить всё к простым, но временным радостям. В том числе и потому, что горизонты нашего планирования как правило не учитывают скорую и такую абсолютную смерть (она гораздо абстрактнее реального чувства сытости или радости от нового плазменного телевизора). И духовность и медитация не избежали, весьма естественно, такого же упрощения. Подмены абсолютного — относительным. И в результате, медитация помогает повысить иммунитет и снизить нервозность, забывая о своём основном вопросе: «Зачем?». Перед лицом абсолютной смерти, по какой черте проходит субъективная грань между моим счастьем и страданием? Насколько эта черта удовлетворительна? Может ли она вообще быть удовлетворительной, пока я не решу основную загадку — как я рождаюсь и умираю в каждую новую секунду? И можно ли это вообще решить?

Практика внимательности даёт ответы на эти вопросы.

Она не даёт уйти только лишь в абсолютное, поскольку её единственная задача — непрестанно наблюдать за относительным. Непрестанно наблюдать за всем, что высвечивает наше внимание: звуки и запахи, телесные ощущения и эмоции, мысли и образы, состояния и суждения… И да, она даёт возможность переживать больше радости и счастья, воспринимать жизнь ярче и полнее.

Медитация помогает повысить иммунитет и снизить нервозность, забывая о своём основном вопросе: «Зачем?»

Но все эти временные переживания радости и счастья, пусть и более «чистые», чем удовольствие от вкусного гамбургера или веганской пиццы, обретают свой относительный смысл только в контексте абсолютного — и это также то, чему способствует непрестанная практика внимательности. Она начинает показывать любые явления так, какими они на самом деле предстают нашему сознанию до того, как мы навязываем им наши личные смыслы. И она начинает открывать источник всех явлений — то, откуда всё рождается и куда уходит. Делает нас сперва свидетелями ежесекундной жизнесмерти, затем участниками и частью этой жизнесмерти, а затем и самой этой жизнесмертью, которая воплощается и умирает нашим телом и сознанием сотни раз каждый миг.

Без раскрытия и реализации абсолютного в относительном ничто не имеет смысла. То есть имеет, конечно, но смыслы временные и неудовлетворительные в конечном итоге. Именно в этом суть духовности (в моём понимании), и именно это — то, что не понимают современные «воинствующие атеисты». Духовность — это не набор мифических верований и ненаучных убеждений. Это практика обнаружения абсолютного и реализации его в относительном. Практика наполнения прогулок в лесу, поедания пиццы и любви к ближнему абсолютным смыслом, когда каждое такое действие становится максимально полным и совершенным выражением жизнесмерти во всей её красоте.

Духовность — это не набор мифических верований и ненаучных убеждений. Это практика обнаружения абсолютного и реализации его в относительном

А то, что при этом (или — на пути к этому) мы находим в жизни чуть больше радости, чуть больше спокойствия, чуть больше красоты — это приятный побочный эффект. Как и то, что медитация помогает лучше спать, меньше ссориться с любимыми, и меньше переедать.

Ещё один важный момент, о котором я упомянул вначале: многие современные исследования практик внимательности выставляют их в исключительно позитивном свете; ещё бы, так много позитивных эффектов! Однако эти эффекты, как правило, измеряются после стандартной 8-недельной программы MBSR 4 — её исследуют больше всего. И да, если практиковать медитацию для снижения уровня холестерина (а я ничего не имею против этого!), то возможно, что вы будете отмечать линейные позитивные изменения. Но если вы практикуете ежедневно и регулярно, то вы знаете, что динамика изменений вовсе не такая линейная и позитивная, как хотелось бы (и об этом пишут не так часто, как хотелось бы). Действительно, с каждой неделей вы можете обнаруживать всё больше счастья и больше покоя, но можете обнаружить и сильные спады, сложности и застои в практике, низкие и тяжелые эмоциональные состояния. В современном языке это то, что называется «Тёмная ночь души», и об этом — в следующей статье.

Примечания

  1. В своей работе и своей практике я использую преимущественно методики бирманских и тайских традиций буддизма тхеравады (саматха и випассана), а также методы Гурджиева (вспоминание себя), Адьяшанти и других современных учителей. В частности, я практикую и преподаю базовую внимательность — системный подход Шинзена Янга к эффективному самоисследованию с помощью созерцательных практик.
  2. Когда Далай-ламу XIV спросили, в чём смысл жизни, он сказал: «Конечно, для того, чтобы быть счастливыми. Но это элементарный вопрос. Гораздо сложнее другой вопрос — как, собственно, это сделать?» (цитирую по памяти).
  3. Наиболее крайними примерами этому могут служить джайнизм и другие аскетические традиции Индии, философии киников и стоиков Древней Греции, практики «усмирения плоти» у средневековых христианских столпников и затворников, самомумификация японских монахов, и так далее.
  4. Mindfulness-based Stress Reduction — подход, разработанный американским учёным Джоном Кабат-Зинном, и успешно применяемый в школах, больницах, университетах и хосписах уже более 30 лет.

О духовной срочности

К счастью или сожалению, но единственный залог успешной практики — это самвега, или чувство «духовной срочности». Время идëт неумолимо, и если я практикую с серьезными намерениями — я это делаю для чего-то. Если я это делаю для чего-то, то я неизбежно заинтересован в эффективности практики. А иначе — зачем практиковать?

К счастью или сожалению, но единственный залог успешной практики — это самвега, или чувство «духовной срочности». Время идëт неумолимо, и если я практикую с серьезными намерениями — я это делаю для чего-то. Если я это делаю для чего-то, то я неизбежно заинтересован в эффективности практики. А иначе — зачем практиковать?

Если я практикую лениво и плохо, это значит только, что у меня не хватает мотивации. Еë может не хватать из-за недостатка желания освобождения (если нравится пребывать в иллюзиях и омрачениях), или же еë может не хватать из-за недостатка веры.

О буддизме часто говорят, что это рациональная практика, в которой нет веры. Это не так. Без веры невозможна никакая практика.

Будда палийского канона говорил, что достижение окончательного освобождения и безусловного счастья возможно за несколько дней, о том же говорят чаньские мастера. Книга одного из моих учителей, У Пандиты, называется «В этой самой жизни».

Насколько сильно вы этого хотите? Насколько сильно вы верите в то, что это вообще возможно? Это просто интерес и любопытство, или это насущная необходимость?

Это может звучать жестко и «достигаторски», но это правда — в нас мало веры и мало желания. А когда мало веры и желания, то можно себя не обманывать — это не практика, а просто игра в духовность, небольшое чувство приятного облегчения для эго в тяжелые моменты.

Но если желание и вера есть, то есть и способ практики.

Будда Шакьямуни, чаньские мастера, учителя Тхеравады — все указывают совершенно одинаково, что ключ к практике ровно один: непрерывное сознавание, непрерывная внимательность, «тонкий дымок без прерываний». И это либо внимание к тому, что меняется, ко всему проявленному («шесть дверей восприятия»), либо к тому, что не меняется, к непроявленному (то, что находится за их пределами).

Абсолютно неважно, что вы делаете, где вы находитесь и в каком состоянии — вы можете пробудиться к абсолютной реальности и безусловному счастью прямо сейчас. Вопрос только в том, насколько вы в это верите, насколько вы этого хотите, и насколько вы понимаете, что это и зачем этого хотеть.

Если вы понимаете, что пробуждение и полное освобождение от страданий — это не сказка, не что-то далекое и недоступное, не что-то таинственное и редкое, то победа становится реальной и доступной. Если же веры и желания в вас мало, то вы заранее обрекаете себя на поражение.

Пусть все чувствующие существа будут счастливы и избавятся от страданий!

С днем Победы!