Толедский словарь
продолжение статьи про Толедское общество Белого Лотоса, начало здесь.
Одной из наиболее необычных особенностей Общества Белого Лотоса считается возникновение собственного философского языка, сформировавшегося в результате нескольких последовательных переводов. Уже к X веку значительная часть членов толедской общины, по-видимому, не владела ни санскритом, ни китайским, ни согдийским, и знакомилась с ранними текстами преимущественно в арабских версиях. В XI веке появились латинские переводы, сделанные уже не с восточных оригиналов, а с этих арабских рукописей.
Таким образом, латинский переводчик мог иметь дело не непосредственно с śūnyatā, bodhi или dharmakāya, а с тем, как эти понятия были поняты арабоязычным толедским переводчиком двумя столетиями ранее.
Позднейшие авторы называли возникший таким образом понятийный язык lingua Toletana — «толедским языком», хотя речь шла не об отдельном языке, а о системе технических терминов и условных соответствий.
Śūnyatā — «пустота»
Наиболее известен так называемый «спор о пустоте», который традиция относит к IX веку.
Согласно одной из глосс, первый арабский переводчик передавал санскритское śūnyatā словом farāgh (فراغ) — «пустота», «незаполненность», «свободное пространство». Следующее поколение переводчиков сочло этот вариант опасным: farāgh слишком легко понимался как отсутствие чего-либо и тем самым превращал учение о пустотности в утверждение о небытии.
Третьему хранителю скриптория приписывается знаменитое предписание:
«Не говори, что вещи пусты так, как пуст дом, из которого ушёл хозяин».
Взамен единого термина стали использовать описательные выражения: «не обладающее собой», «не пребывающее посредством себя», «свободное от собственной опоры».
Последняя формула оказала неожиданное влияние на латинскую традицию. В одном из текстов XI века śūnyatā передаётся уже не как vacuitas, а как carentia proprii fundamenti — «отсутствие собственного основания».
Так буддийское понятие пустотности постепенно стало пониматься толедскими авторами прежде всего как невозможность вещи основать собственное существование на самой себе.
Pratītyasamutpāda — «заимствованное существование»
Именно спор о пустоте определил перевод другого важнейшего понятия — pratītyasamutpāda, зависимого возникновения.
Арабские переводчики первоначально пользовались выражениями, обозначавшими возникновение посредством причин и условий. Однако примерно с середины X века в текстах появляется метафора заимствования.
Вещь существует, говорилось в одном комментарии, подобно купцу, ведущему дело на деньги, которые ему не принадлежат.
Она получает цвет от света, форму — от частей, имя — от языка, существование — от причин, и возможность быть узнанной — от ума. Ничто из того, посредством чего она существует, не принадлежит ей полностью.
В латинских текстах эта идея получила название esse mutuatum — «заимствованное бытие».
Позднее это стало одной из наиболее характерных доктрин Белого Лотоса: вещи не являются несуществующими, но и не обладают существованием как своей собственностью.
Неизвестный толедский автор XI века формулирует это посредством торговой метафоры:
«Всякая вещь живёт в долг».
Upāya — «искусство средства»
С upāya возникла другая проблема. Обычный перевод как «средство» казался толедским авторам недостаточным, поскольку не передавал способности бодхисаттвы изменять способ действия в зависимости от обстоятельств.
В арабских текстах появляется выражение, приблизительно означающее «искусство средства» или «мудрость способа».
Однако именно в торговой среде Толедо понятие приобрело особый оттенок. Искусным средством могло быть не только наставление, притча или религиозный ритуал, но любое действие, если его форма соответствовала человеку и обстоятельствам.
Торговля, медицина, перевод, гостеприимство и даже сокрытие собственной религиозной принадлежности могли рассматриваться как upāya.
Из этого возник один из наиболее спорных принципов общества:
«Средство не свято само по себе. Его освящает то, куда оно ведёт».
После 1085 года эта формула получила новое значение и использовалась для оправдания внешнего принятия христианских обычаев членами общины.
Bodhi — «озарение»
Перевод термина bodhi оказался сравнительно простым, но имел далеко идущие последствия.
В ранних арабских текстах использовались слова со значениями «пробуждение», «понимание» и «прояснение». Постепенно, однако, начинает преобладать лексика света.
Пробуждение описывается как внутреннее прояснение, при котором вещи впервые видятся без наложенного на них заблуждения.
В ранних латинских фрагментах встречается expergefactio — «пробуждение», однако позднее всё чаще появляется illuminatio — «озарение».
Это небольшое переводческое смещение имело огромные последствия.
Именно это обстоятельство Альварес де Риос позднее сделал центральным аргументом своей гипотезы о связи Белого Лотоса с испанскими alumbrados — «озарёнными».
Tathāgata — «Пришедший ниоткуда»
Ни один перевод tathāgata не удовлетворял толедских переводчиков.
Попытки передать его буквально приводили либо к «Так Пришедшему», либо к «Так Ушедшему», причём уже ранние комментаторы знали о двойственности санскритской этимологии.
Вместо выбора одного варианта толедская традиция превратила саму неопределённость в учение.
В одном арабском комментарии задаётся вопрос:
«Если он пришёл, откуда он пришёл? Если ушёл — куда он ушёл?»
Ответ отсутствует.
В латинском фрагменте XI века появляется странное выражение Qui Nusquam Venit — «Тот, кто ниоткуда не приходит».
Татхагата начинает пониматься не как особое существо, прибывающее в мир, а как-то, чьё появление невозможно описать посредством обычных категорий прихода и ухода.
Поздняя толедская формула гласила:
«Он приходит, но нет места, откуда он приходит. Он уходит, но нет места, куда он уходит. Поэтому его называют Пришедшим».
Nirvāṇa — «угасание без исчезновения»
Перевод nirvāṇa породил второй великий спор толедской школы.
Метафора угасшего огня была понятна арабским и латинским переводчикам, однако сразу возникал вопрос: если огонь угас, значит ли это, что освобождённый перестал существовать?
Толедские авторы категорически отвергали такое толкование.
Один из комментариев использует наблюдение, вероятно, происходящее из индийской традиции: после угасания невозможно ответить, куда «ушёл» огонь — на восток, запад, север или юг. Сам вопрос основан на ошибочном предположении, будто огонь был самостоятельной вещью, которая должна куда-либо переместиться.
В латинской традиции появляется формула extinctio sine abolitione — «угасание без уничтожения».
Позднее она была сокращена до парадоксального:
«Угасает не то, что существует. Угасает необходимость продолжать гореть».
Эта фраза стала одним из наиболее часто цитируемых изречений Белого Лотоса.
Dharmakāya — «тело, не имеющее тела»
Особенно трудным оказалось понятие dharmakāya.
Буквальный перевод «тело Дхармы» был понятен внутри буддийской системы, но в арабском и особенно латинском контексте слово «тело» неизбежно предполагало некоторую субстанцию.
Поэтому переводчики стали пользоваться выражениями «тело закона», «тело истины», а позднее — corpus veritatis, «тело истины».
В христианской среде эта формула оказалась чрезвычайно опасной из-за очевидных ассоциаций с богословием Тела Христова.
Поэтому после Реконкисты появляется другая формула:
corpus sine corpore — «тело без тела».
Под этим понималась не космическая сущность и не скрытое божество, а сама реальность, поскольку она не отделена от пробуждённого видения.
От перевода к собственной философии
К концу XI века накопившиеся смысловые смещения стали настолько значительными, что говорить о простом переводе индийского или китайского буддизма становится трудно.
Пустотность превратилась в отсутствие собственного основания.
Зависимое возникновение — в заимствованное бытие.
Пробуждение — во внутреннее озарение.
Нирвана — в угасание без уничтожения.
Дхармакайя — в тело без тела.
Эти понятия всё ещё узнаваемо происходили из махаянского буддизма, но одновременно начинали звучать как своеобразная арабо-латинская апофатическая философия.
Некоторые исследователи поэтому говорят не о «буддизме в средневековой Испании», а о возникновении к XI веку самостоятельной толедской традиции Белого Лотоса.
Возможно, сами её представители осознавали происходящее. В приписываемой последнему хранителю скриптория рукописи сохранился небольшой диалог между учителем и переводчиком:
— Если слово изменилось, осталось ли учение тем же?
— Не знаю.
— Тогда зачем переводить?
— Потому что если не переводить, оно исчезнет.
— А если переводить?
— Тогда изменится.
После этих слов в рукописи оставлено пустое место.
На полях другой рукой (вероятно, значительно позднее) написано:
«Такова цена переправы».